Райнер Мария Рильке Сказка (из рассказов о Господе Боге)

КАК ОДНАЖДЫ НАПЕРСТКУ ДОВЕЛОСЬ БЫТЬ ГОСПОДОМ БОГОМ Когда я отошел от окна, вечерние облака еще не уплыви. Они словночего-то ждали. Может быть, я должен и им рассказать историю? Я предложил имэто. Но они меня совсем не слышали. Чтобы быть для них понятнее и уменьшитьрасстояние между нами, я крикнул: - Я тоже вечернее облако. Они остановились и явно стали меня рассматривать. Потом протянули комне свои прозрачные розовые крылышки. Так у вечерних облаков принято другдруга приветствовать. Они меня признали. - Мы над землей, - объявили они, -точнее, над Европой, а ты? Я помедлил. - Здесь какая-то страна... - Как же она выглядит? - поинтересовались они. - Все вещи в сумерках, - ответил я. - Ну, это Европа, - засмеялось одно юное облако. - Возможно, - сказал я, - только мне всегда говорили, что в Европе вещимертвы. - Да уж наверно, - бросило другое облако пренебрежительно. - Что завздор: живые вещи? - А вот мои живут, - упорствовал я. - В этом, стало быть, и отличие.Они могут стать чем угодно, и вещь, родившаяся карандашом или печкой, вовсееще не обязана из-за этого сомневаться в своем преуспеянии. Карандаш однаждыможет стать палкой, а если повезет, то и мачтой печка же - не меньше, какгородскими воротами. - Да ты, сдается мне, довольно-таки простоватое облако, - сказал тотюнец, который успел уже показать свою несдержанность. Так что одна стараятуча даже встревожилась, не обижусь ли я. - Разные бывают страны, - сказала она примирительно. - Я проплывалаоднажды над одним маленьким немецким княжеством и до сих пор не могуповерить, что оно тоже Европа. Я поблагодарил ее и сказал: - Похоже, нам будет трудно договориться. Позвольте, я просто расскажуВам, что я видел недавно внизу, это будет самое лучшее. - Пожалуйста, - разрешила старая туча по поручению всех. Я начал: - В комнате люди. Я, надо Вам сказать, довольно высоко, так что онивидятся мне маленькими как дети, поэтому я буду говорить просто: дети. Итак,в комнате дети, Двое, пятеро, шесть... семь детей. Было бы слишком долгоспрашивать, как их зовут. К тому же дети, как видно, что-то горячообсуждают, а в таких случаях имена всегда рано или поздно выдают себя.Видимо, они уже давно стоят тут вместе, так как старший (я слышу, что егозовут Ханс) восклицает, словно в заключение речи: - Нет, решительно, так продолжаться не может. Я слышал, что раньшеродители по вечерам всегда - или хотя бы когда дети слушались - рассказывалиим истории, пока они не заснут. Где же это нынче, позвольте спросить? -Маленькая пауза, потом Ханс сам же и отвечает. - Нынче этого нет, нигде. Ясо своей стороны охотно уступаю им эту пару убогих дракончиков, с которымиони совсем бы замучилиcь, тем более что я уже довольно большой, но все равнонужно, чтобы они рассказывали нам - не зря же, в конце концов, существуютрусалки, карлики, принцы и чудовища. - А у меня есть тетя, - вставила одна девочка, - которая мне иногдарассказывает. - Вздор, - отрезал Ханс, - тети не в счет, тети врут. Все общество быловесьма обескуражено этим небрежным но решительным заявлением. Ханспродолжал; - И потом, речь идет, главным образом, о родителях: это, как-никак, ихобязанность, учить нас сказками; для других это дело добровольное. От другихэтого требовать нельзя. Но посмотрите только, что делают наши родители? Ониходят из угла в угол с сердитыми обиженными лицами, все им не так, оникричат и ругаются, но при этом до того ко всему равнодушны, что перевернисьсейчас мир, они едва ли заметят. У них есть какие-то "идеалы". Может быть,это тоже что-то вроде маленьких детей, которые не могут быть одни идоставляют много хлопот, но тогда они не должны были заводить нас. В общем,дети, я думаю так: то, что родители нас забросили, это, конечно, печально.Но мы все же стерпели бы, если бы это не было доказательством того, чтовзрослые вообще поглупели, двинулись назад, если можно так выразиться. Мы неможем остановить их падение, ведь мы весь день на них никак не влияем, акогда мы вечером возвращаемся из школы, кто может от нас потребовать, чтобымы садились еще с ними и пытались заинтересовать их чем-нибудь разумным? Итак не бог весть какое удовольствие, когда корпишь целый День надучебниками, а мама не может осилить даже теорему Пифагора. Тут уж ничего неподелаешь... но это ничего, что мы от этого теряем? Воспитание? Они снимаютдруг перед другом шляпы, и если при этом показывается лысина, они смеются.Они вообще все время смеются. Если бы мы не были столь разумны, чтобы то идело плакать, тут вообще исчезло бы всякое равновесие. При всем том онизаносчивы: они говорят даже, что и кайзер взросый. Я же читал в газетах, чтокороль Испании ребенок: так и со всеми королями и кайзерами, - только невозомните чего о себе. Но кроме всего никчемного у взрослых есть все жекое-что, что никак не может быть для нас безразличным: Господь Бог. Я,правда, не видел Его ни у кого из них, но это-то и настораживает. Мне пришлона ум что они со своей рассеянностью, деловитостью и спешкой могли Егогде-нибудь затерять. Между тем, без Него никак нельзя. Многое без Негопрекратится: солнце не сможет взойти, дети не будут рождаться, да и хлебабез Него не будет. Потому что если у булочника что-то выходит, значит,Господь Бог сидит и крутит колесо на мельнице. Можно легко привести массудоводов, доказывающих необходимость Господа Бога. Но ясно и то, что взрослыео Нем не заботятся, значит это должны делать мы, дети. Слушайте, что япридумал. Нас как раз семеро. Каждый будет носить с собой Господа Бога одиндень, тогда Он всю неделю будет с нами, и мы всегда будем точно знать, гдеОн. Тут возникло большое замешательство. Как же это сделать? Держать лиГоспода Бога в руке, или можно засунуть в карман? По этому поводу одинмальчик рассказал: - Я был в комнате один. Возле меня горела маленькая лампочка, а я сиделна кровати и читал вечернюю молитву - очень быстро. Тут в моих сложенныхладонях что-то шевельнулось. Оно было мягкое и теплое, как маленькая птичка.Я не мог раскрыть ладони, так как молитва еще не кончилась. Но мне стадострашно интересно, и я дочитывал страшно быстро. Вместе с "аминь" я сделалтак, - малыш развел руки и растопырил пальцы, - но там ничего не оказалось. Это могли представить все. Даже Ханс не сразу нашелся, что возразить.Все смотрели на него. Вдруг он воскликнул: - Это все глупости! Любая вещь может быть Господом Богом. Нужно толькоей сказать. - Он повернулся к рыжему мальчику, стоявшему к нему ближе всех.- Животное не может. Оно убежит. А вещь, видишь ли, вещь остается на месте;ты входишь в комнату хоть днем, хоть ночью - она всегда там; она будетподходящий Господь Бог. Мало-помалу все в этом убедились. - Только нам нужен маленький предмет, который можно везде носить ссобой, иначе все это не имеет смысла. А ну-ка, выверните карманы. Тут обнаружилось множество весьма занятных вещиц: клочки бумаги,перочинные ножики, резинки, перья, обрывки шпагата, камушки, винтики,свистульки, щепки и многое другое, что издалека не разглядишь, и что я несумею назвать. И все эти вещи лежали у детей на ладошках, словно в смущенииот неожиданной оказии стать Господом Богом, а если какая-нибудь из них умелаблестеть, то блестела чтобы понравиться Хансу, изо всех сил. Выбирали долго.Наконец, у маленькой Рези нашелся наперсток, который она утащила когда-то уматери. Он был светел, словно из серебра, и благодаря своей красоте сталГосподом Богом. Ханс сам спрятал его в карман, потому что его очередь былапервой, и все дети целый день ходили за ним по пятам и гордились им. Правда,насилу смогли договориться, у кого Господь Бог будет завтра, нопредусмотрительный Ханс, во избежание раздоров, тут же составил программу навсю неделю. Нововведение оказалось в целом целесообразным. Того, кто носил ГосподаБога, можно было узнать с первого взгляда: он держал осанку, выступалторжественно, с праздничным выражением лица. Первые три дня дети ни о чемдругом не говорили. Без конца кто-нибудь требовал показать Господа Бога, ихотя наперсток нисколько не изменился от оказанной ему великой чести, все жеего наперсточность виделась теперь лишь скромным одеянием его подлинногосущества. Все шло своим порядком. В среду его носил Пауль, в четвергмаленькая Анна. Пришла суббота. Дети играли в салки и носились очертяголову, когда Ханс вдруг крикнул: - У кого Господь Бог? Все замерли. Каждый смотрел на другого. Никто не помнил, чтобы виделЕго в последние два дня. Ханс подсчитал, чья очередь, вышло, что маленькойМарии. Тут все без разговоров потребовали от маленькой Марии Господа Бога.Что было делать? Малышка поскребла в карманах. Только теперь ей вспомнилось,что утром она Его получила, но теперь Он пропал, должно быть, она потерялаЕго, заигравшись. И когда все дети пошли по домам, крошка осталась на лужайке и сталаискать. Трава была довольно высокая. Дважды мимо проходили люди испрашивали, не потеряла ли она чего. Каждый раз девочка отвечала:"Наперсток", - и продолжала искать. Люди ненадолго останавливались, чтобыпомочь, но быстро уставали нагибаться, а один, уходя, посоветовал: - Иди-ка лучше домой, ведь можно купить новый. Но Мария искала дальше.Тут снова подошел какой-то человек. Он наклонился к девочке: - Что ты ищешь? На этот раз она, почти плача, но все же бодро и упрямо, ответила: - Господа Бога. Незнакомец улыбнулся, взял ее за руку, и она пошла с ним спокойно, какбудто теперь все уладилось. По дороге он сказал: - Посмотри-ка, какой красивый наперсток я сегодня нашел... Вечерние облака давно уж потеряли терпение. Мудрая туча, заметно междутем потемневшая, обратилась ко мне: - Простите, не могли бы Вы назвать местность, над которой Вы... Но другие облака уже помчались со смехом по небу и утащили старушку ссобой.